?

Log in

Песня девы Арадии

Песня девы Арадии,
приговоренной к сожжению слугами Отцов,
которую она пела на эшафоте в Ареццо
14 мая 1348 года по летоисчислению христиан


...Ибо дом мой -
дом, сплетенный из цветов,
и никто в нем не пребудет несчастен.
Пойте, жители земли,
сопричастники Матери моей,
отдохните от трудов
и гласом своим стройте замки.

Благословен вовек мой Отец,
Феб, Солнце державное,
бегущий средней стезей
со свитой планет и духов!
Ты, именуемый Люцифером,
зачал меня в лоне Натуры.
Бог, Закон и Око,
познать Кого - драгоценней всего на свете.

Благословенна вовеки Матерь Диана,
Натура, Луна и Влага,
лоно тайн,
сокровенная Кормилица.
Пусть многоцветный лук твой
светит на небе,
пусть мчатся борзые в лесу -
борзые, в которых сама я
преследую себя,
чрез которых
сама себя разрываю
возвращаю
Тебе
себе

Я, Арадия-ведьма,
несчастнейшая, благословенна вовеки.
Та, что любит всё порожденье
от века до века
и всеми богами клянется.
Я - есмь Маргарита,
Жемчужина, ради которой
весь мир изведен из мрака,
весь мир вовек совершенный,
чтобы мной
увенчать себя
на час
который сейчас
иссякнет

Я не знаю, зачем это перевел.

Но пусть будет.

С подобными исследованиями, а тем более, с их популяризаторами я не согласен, потому что они не рубят фишку в принципе. Сами исследования имеют право на существование, но обладают только эвристической ценностью. Сиречь - это чисто анекдотические свидетельства, которые в реальной жизни вряд ли можно плодотворно принимать в расчет.

А вообще, сами видите, насколько я плох, если читаю psychologytoday.com

Дэвид Ропеик
Религиозность и интеллект
(David Ropeik. More Religious – Less Intelligent – and Vice Versa)


https://www.psychologytoday.com/blog/how-risky-is-it-really/201402/more-religious-less-intelligent-and-vice-versa


Я принадлежу к общине унитариан-универсалистов. Основы унитарианского универсализма заключаются в нескольких базовых принципах, в целом имеющих характер общих истин о том, как быть хорошим человеком, но, когда дело касается религиозных вопросов – существует ли Бог, что будет с человеком после смерти – учение оставляет решение таких вопросов на личное усмотрение каждого. Это религия независимо думающих людей. Поэтому для меня представляют особый интерес новейшие исследования отношений между уровнем интеллекта и религиозностью, поскольку по результатам этих исследований можно заключить, что независимое мышление и религиозность – взаимоисключающие вещи.
Насколько вы религиозны? И насколько вы умны? Профессионалы говорят, что соотношение этих качеств в одном человеке обратно пропорционально. Именно так. Чем более вы религиозны (религиозность определяется как «уровень вовлеченности в различные аспекты религии… такие как верования в агенты, постулируемые религией с целью уменьшения экзистенциального напряжения в таких ситуациях как страх смерти, и участие в общинных ритуалах, которые легитимируют и подтверждают религиозные верования»), тем, вероятнее всего, вы менее умны. Чем более вы умны (то есть, согласно рабочему определению, обладаете «способностью рассуждать логически, решать проблемы, мыслить абстрактно, понимать сложные идеи, быстро обучаться и учиться на собственном опыте»), тем, вероятнее всего, вы менее религиозны.
Такой вывод может показаться крайним упрощением (так и есть) и крайне ценностно нагруженным суждением (так и есть), но сам он не так уж и неожидан. Исследование, о котором идет речь, суммирует данные 63 частных исследований, которые велись в последние несколько десятилетий, в большинстве своем с одинаковым результатом – там, где повышается интеллектуальный уровень, роль религиозных верований в жизни людей уменьшается, и наоборот. Однако здесь нам предлагается новое, более свежее объяснение этой обратной связи между умом и религиозностью.
Стандартное объяснение всегда выглядело так: религиозные верования иррациональны, не основаны на науке, непроверяемы, а следовательно, их отвергают разумные люди, которые просто слишком умны, чтобы всерьез принимать суеверную религиозную чушь. Это можно назвать объяснением в стиле Ричарда Докинза. Есть и другое, не менее стандартное объяснение: разумные люди более независимо мыслят, а потому с большей вероятностью будут не соглашаться с теми племенными верованиями, которые им стремятся навязать вожаки стаи. Разумные люди не мыслят так, как стадо. Это можно назвать объяснением в стиле Галилея.
Результаты когнитивных исследований показывают наивность обоих объяснений и развенчивают их интеллектуальный снобизм. Многие очень умные люди мыслят совершенно так же, как «стадо», принимая на веру множество «стадных» верований, совершенно не подкрепленных никакими свидетельствами.
Новое обоснование обратной зависимости религиозности и интеллекта, более комплексное. Майрон Цукерман, Джордан Зильберман и Джудит Э. Холл полагают, что интеллект и религия просто выполняют одинаковую функцию в четырех важных областях человеческой жизни:


  1. Компенсаторный контроль. Мир хаоса, в котором нет порядка и невозможно ничего предсказать, крайне пугающ. Религиозная вера убеждает нас, что мир обладает порядком, что он находится под контролем Верховной Силы, поведение которой можно предсказать. Интеллект и вера в науку дают человеку то же самое, давая ему успокаивающее ощущение упорядоченности мира, который находится под контролем…физических законов.

  2. Саморегуляция. Религиозная вера в то, что хорошее поведение вознаграждается, а дурное – наказывается, помогает нам регулировать наше поведение. Интеллект тоже дает людям внутреннюю силу для такого самоконтроля. Достаточно вспомнить знаменитый «конфетный тест», когда детям предлагалось сразу же съесть конфету, которая лежала перед ними на столе или подождать какое-то время с обещанием дать им еще одну конфету. Дети, обладавшие самоконтролем, в других тестах также показывали более высокий интеллект.

  3. Самовозвышение. Религиозность позволяет человеку лучше о себе думать. «Я лучше как личность, чем другие, потому что я более религиозен». Совершенно то же верно в отношении интеллекта. «Я лучше, как личность, чем другие, потому что я умнее».

  4. Прочная привязанность. Будучи социальными животными, мы нуждаемся в том, чтобы чувствовать привязанность к другим. Только так мы ощущаем себя в безопасности. Религия позволяет нам чувствовать привязанность к другим людям и к божеству. В исследовании приводятся свидетельства в пользу того, что интеллект также способствует развитию этого чувства: утверждается, в частности, что умные люди с большей вероятностью заключают браки, с меньшей – разводятся и имеют более тесные личностные связи с другими.

У меня очень много вопросов к этому исследованию. Мне кажется, что утверждение о том, будто интеллект способствует «прочной привязанности» по меньшей мере натянуто. К тому же, явно слышится отвратительный интеллектуальный снобизм, когда исследователи говорят сентенции, вроде такой: «Люди с высоким IQ способны противостоять магическому, суеверному мышлению и разбираются с трудностями жизни на основе рационального, критического мышления, с использованием эмпирических данных». Когнитивные исследования ясно показывают, что это удобное заблуждение, которое часто озвучивают умные люди, совершенно не соответствует реальности, являя пример того, насколько глупы иногда бывают интеллектуалы.
Далее, в исследовании говорится, что умные люди с большей вероятностью будут нерелигиозными, отрицающими бога атеистами и нон-конформистами, поскольку они слишком разумны, чтобы дать увлечь себя сверхъестественным фокусам. Но атеисты – сами конформисты. Они придерживаются своих собственных племенных верований и нередко крайне агрессивно их отстаивают. Атеизм – религия в полном смысле этого слова, религия, не верящая в бога.
Однако основные данные этого исследования выглядят вполне обоснованными. На основе длительного изучения человеческого поведения можно заключить, что существует обратная связь между нашими попытками мыслить независимо и отыскивать ответы самим и нашим стремлением переложить эти функции на религию. Авторы полагают, что причина в том, что интеллект и религия исполняют для нас одинаковые функции. Духовная община, к которой я принадлежу, отчасти, возможно, служит примером их правоты. Унитарианский универсализм, религия, ориентированная на более независимо мыслящих людей, является одной из самых малочисленных религий Америки.
Пер. Гарсиа

Tags:

Оригинал взят у der_narrenturm в Текст VII: Свобода, Любовь и Мудрость, или к вопросу о викканской этике
7. Я верю в Свободу, Любовь и Мудрость
как единственные ценности жизни.

Признаюсь честно, мне немного страшно начинать писать этот текст. Рассуждать об ипостасях и эманациях – легко, о добре и зле – куда тяжелее, и цена ошибки куда выше. И вместе с тем, важность подобных рассуждений переоценить нельзя, вопросы этики – sine qua non, то, без чего ничего нет. В сущности, к чему мне знать об устройстве механизма, вращающего небесные сферы? Куда важнее знание, как с этим механизмом обращаться. Второе вытекает из первого, разумеется, но для нас – «конечных пользователей», да будет мне прощен этот ироничный оборот, второе все-таки актуальнее. Так что, чаша сия не минует меня. Пришло время поговорить о викканской этике.

Впрочем, не стану лукавить, мне также и радостно и приятно писать об этом. Вероятно, сходную радость испытывает математик, сталкиваясь с уравнением сложностью свое стоящей на грани его возможностей, или механик, получивший возможность «покопаться» в устройстве, придуманном гением. В сфере гуманитарного знания я не знаю вопросов, сложнее вопросов философии этики, и посему, обращаться к ним так волнующе.

Итак, мне страшно и радостно одновременно. Вероятно, прав был Рудольф Отто, указывая на амбивалентную природу состояний misterium tremendum и misterium fascinans. И коль скоро мы говорим все же о религиозной этике, эпитет misterium тут тоже очень к месту.




Read more...Collapse )
Ну, если навскидку, то ежедневный список дел будет примерно таким: 1. Поддержание диалога; 2. Созерцание; 3. Прокачка восприятия; 4. Исполнение "обетов"; 5. Изучение мира; 6. Медитация.
1. Поддержание диалога - это необязательно молитвы. Чаще это диалог в достаточно вольной форме. И его цель часто скорее в поддержании непрерывного ощущения, что боги находятся рядом. Если говорить про Бога, то я действительно часто ощущаю его присутствие за правым плечом, если где-то в моих молитвах такое попадается, это не поэтический образ. Чтобы этот контакт был максимально долгим (в идеале - непрерывным) и нужно поддержание диалога.
2. Созерцание - мира во всей его полноте. От любования опадающими листьями и полётом стрекозы до катастроф и трагедий. Цель - научиться воспринимать мир в каждой его мелоче, в каждом мгновении. И научиться видеть божественное проявление в них.
3. Прокачка восприятия - чаще всего это игра в знаки и символы. Сопоставление ситуаций в попытке увидеть ответ богов или их наставление. Самое сложное в том, чтобы отбраковывать знаки при малейшем сомнении. Иначе есть риск начать сходить с ума и видеть знаки в каждом чихе. Лучший способ избежать этого - изначально относиться ко всему как к игре, с большой иронией. Как только стал воспринимать всерьёз - стоп прокачка.
4. Исполнение "обетов" - строго говоря, у меня нет как таковых обетов. Но есть ряд жизненных принципов, которые по сути перешли в статус обещаний богам. Например, никогда не отворачиваться, если что-то неприятно или противоречит твоим идеям.
5. Изучение мира - во всех формах. От философских размышлений о богах до науки.
6. Медитация - в повседневной практике я медитирую только на Сердце. На точку в груди, в которой ощущается пульс Неназванного и связь с богами.
Все остальные практики применяются спорадически

Tags:

Оригинал взят у der_narrenturm в Текст VI: О вращении Колеса, или о Вечности
6. Я верю в Круг-Колесо, как форму
движения Вселенной и духа в ней.

Когда я только начинал свое знакомство с викканским учением и его мифологическо-ритуальным отображением, больше всего меня удивило отсутствие хоть сколько-нибудь внятного мифа творения. Ну, что-то вроде «была земля пуста и безвидна» или про бездну соленых вод, из которой бы кто-то вышел. Вернее, мифы-то конечно были, даже несколько, но все сплошь откровенно авторские (к примеру, вспомним миф творения Стархоук) и ни один из них не был в достаточной мере распространен, и – что главное! – не находил своего ритуального выражения. А миф без ритуала – это уже немного не то.

Викку как компендиум идей и концепций словно бы вовсе не интересует проблема «откуда есть пошло» что-либо. Вопрос начала – а значит, и конца – даже не стоит. Боги просто есть, мир просто есть, люди просто есть – и этого достаточно. И первым серьезным достижением на пути постижение своего учения и своей веры я для себя считаю именно момент принятия этой идеи: начала нет.



Read more...Collapse )

Песня высокого дома

Полдень
поднял Солнце на щит.
Бог благословил его на победу.
Наступило время радости.

Пойте!
Облака, плывущие ниже звезд.
Слушающие их хор.
Демоны, благосклонные к людям.
Пойте!

На земле много благ.
Радость – только одна:
Увидеть, что твоя душа –
край вселенной,
и что все Божье воинство
творит мир с тобой.

Пойте!
Вечные, мудрые звезды,
звезды полуденные!
Глядящие в вечность души,
Пойте!

Огонь – лучше вина.
Пить огонь мира, не пресыщаясь,
заповедано древним Виноградарем.
Невеста, любимая моя – Даэна,
Дай мне исчезнуть в реке твоей!

Пойте!
Мир, и все, что есть в мире.
Все, что есть, было и будет!
Пойте!

Би-Би-Си сообщает что на о. Мейнленд (Оркнейские острова, Великобритания) в музее города Стромнесс обнаружена прежде считавшаяся утерянной неолитическая статуэтка из китового уса. Статуэтке ок. 5000 лет, и она, скорее всего, изображает женщину (богиню, предка, духа-хранителя или кого-то еще).

Статуэтка впервые появляется в отчетах антиквара Джорджа Петри, проводившего раскопки неолитического городища Скара-Брей на западном побережье Мейнленда. В 1850 году буря, унесшая жизни более, чем 200 жителей острова, сорвала в море целый холм, под которым обнаружились фундаменты каменных домов, составлявших доисторическую деревню, притом стены, зачастую с содержимым домов, сохранились так хорошо, что Скара-Брей окрестили "шотландскими Помпеями". Скара-Брей представлял собой довольно большую деревню (в длинных каменных землянках городища могли одновременно жить примерно полсотни человек) с развитой материальной культурой: в домах сохранилось подобие каменных "шкафов", "скамеек", "сундуков", между домами действовала довольно сложная система дренажа. В деревне была отдельная "фабрика" для производства изделий из кости и камня. Население деревни принадлежало к докельтской культуре "желобковой керамики"; основными занятиями были скотоводство и рыбный промысел. Дорога неолитического времени ведет от Скара-Брей к огромному каирну Мейшоу - могильнику, вероятно, использовавшемуся также с ритуальными целями - который располагается в глубине острова.

Статуэтку из слоновой кости с грубыми очертаниями головы, четырьмя "художественными" (глаза, рот, пупок или влагалище) и двумя "утилитарными" отверствиями (за которые ее не то подвешивали, не то крепили за канаты, чтобы держалась в лодке), сотрудники музея уже любовно окрестили "Баддо" (Buddo на оркнейском говоре - "дружище", "старина"). Можно сделать предположение, что Баддо - ранний предок тех покровительниц рода, которые фигурируют в шотландских средневековых сказаниях. Джордж Петри, чей отчет об артефактах Скара-Брей был опубликован в 1867 году, не придал статуэтке, которую называл "идолом или фетишем", особого значения. За прошедшие полтора века археологических исследований, было собрано огромное количество женских статуэток, принадлежащих самым разным человеческим культурам, самым разным историческим коллективам. Несмотря на обилие теорий о назначении этих образков каменного века и персонаже или персонажах, которые они изображают, мы до сих пор не можем сказать ничего определенного ни о палеолитических, ни о "неолитических" богинях.

Трехмерное изображение "Баддо"

Из египетских магических папирусов (первые века н.э.)
Гимн Природе

Радуйся, Лев и Дракон, Природа и пламени семя,
радуйся, белая влага, широкошумящее древо,
также и лотос медовый, рождающий плод золотистый,
также и воды, что льются из уст, прелюбезные, чистых,
Ты – скарабей, и огня обращение, самородитель,
Ты – первоявленный космоса с именем АЭ двусложным.
Ныне сойди на меня, ибо тайные знаки являю,
милостив будь, праотец, и мощь свою в спутники дай мне.

Χαῖρε, δράκων, ἀκμαῖε δε λέων, Φύσι καὶ πυρὸς ἀρχή
χαῖρε δὲ λεῦκον ὕδωρ καὶ δένδρεον ὑψιπέτηλον
καὶ χρυσοῦ κυαμῶνος ἀναθρώσκων μελίλωτον
καὶ καθαρῶν στομάτων ἀφρὸν ἥμερον εξαναβλύζων
κάνθαρε, κύκλον ἄγων σπορίμου πυρός, αὐτογένετλε
ὅστε δισύλλαβος εἰ, ΑΗ, καὶ προτωφανὴς εἰ
νεῦσον ἐμοί, λίτομαι, ὅτι σύμβολα μυστικὰ φράζω
ιλαθί μοι, προπατωρ, καὶ μοι σθενος αὐτὸς ὀπάζοις.

Пер.: Гарсиа
1. Мать

ἀρχὰ καὶ πάντων γέννα
πρεσβίστα κόσμου μἀτερ
καὶ νυξ, καὶ φῶς, καὶ σίγα

древняя и породившая все
старейшая мира матерь
и ночь и свет и молчание

(Мезомед, ΙΙ в., Гимн к Рее, 1-3)

ἀρχὰ
Ее главный атрибут – в том, что Она была до нас. Она – суть то, что было до нас, наш контекст. И если мы удостоены жить, дышать и проявлять себя хоть в чем-то – это по Ее милости.
Это значит, что Она нас любит.

καὶ πάντων γέννα
Нет ничего, что не породила бы Она – а, значит, все мы братья и сестры. Это значит, что все мы равны перед милым Лоном, единственной Родиной всех нас.
Нет никого, не рожденного Ею – не исключая и Бога, нашего Господа.

πρεσβίστα
Она – Старейшая, а потому Почтеннейшая. Она достойна нашего поклонения, наивысшего сосредоточения нашего усилия памяти и внимания, ибо вынесла больше, чем все мы. Она вынесла, выносит и будет выносить все, что происходит во вселенной.

κόσμου μἀτερ
Она родила нас всех – то, что мы называем вселенной. Сама Она – в ней, но и за ее пределами. Она больше космоса, но Она его Мать – и, значит, Она любит нас. Всех нас, во всем нашем безобразии, нашей муке, нашем становлении. Мир, рожденный Ею, нельзя презирать, нельзя отбрасывать как что-то незначащее. Это Она – Желанная Всем – его Мать.

καὶ νυξ, καὶ φῶς, καὶ σίγα
Она явлена нам в трех ликах – Той, какой была до нашего рождения (Ночь), нашей Матери (Свет) и того, что для нас наступит после (Молчание).
До нас мы ничего не можем сказать о Ней. Она темнее всякой ночи, Она – безвестное, Она – неизреченное.
Пока мы суть, мы видим свет – или чувствуем, или слышим звук, или обоняем, или осязаем – как-то воспринимаем Ее. Весь наш данный опыт – Она – наша Мать, наша Возлюбленная, наша Цель, наша Жизнь.
То, что наступит потом, мы не знаем – как не знаем, что было до нас. Но наша лучезарная надежда, наш ослепительный опыт любви, наше безумное доверие Богине говорят нам: о блаженстве, которое ждет вас – молчите! И этим молчанием мы тоже славим Ее – славим Ту, которая нас любит.
Которая нас любит.

2. Бог

ταῦρος δράκοντος
καὶ ταύρου δράκων πατήρ

бык змея
а быка змей отец

(Формула из мистерий Сабазия, Firm. Mat. De error. Prof. rel., cap. 27)

ταῦρος
Бык – породительная, творческая, умножающая природа божества. Бык торжествует, и каждый миг существования – триумф Бога-Быка. Бык – сознание; форма; бытие; пребывающее.

δράκων
Змей – преображающая, разрушительная, приводящая к цели природа божества. Змей вечно извивается в самой основе бытия, грызя его корни. Змей – хаос; материя; метаморфоза; становление.

ταῦρος δράκοντος [πατήρ]
Бог-Полнота, Бог-Жизнь, онтологическое добро, Бытие – Истина есть источник и условие нашего опыта.
Это благодаря Ему мы появляемся на свет со всей нашей дисгармонией, со всеми нашими онтологическими провалами, со всей нашей хромотой. Он порождает нас – смертных, нас – невежественных, нас – ненавидящих – и – жестоких, хотя сам Он – Путь, Любовь, Бытие, Мудрость, Истина и Жизнь. Это совершается согласно Закону: иначе мы не могли быть явлены в нашем чине бытия, иначе мы не совершили бы того великого и святого в Нем самом – того, о чем Он грезил и что Он не волен произвести иначе, чем чрез нас.
Он – средоточие Жизни Вселенской, Он – наш лучезарный Отец, Он – наш рогатый Разум, дающий нам знание Жизни и Смерти, Добра и Зла, Света и Тьмы – нам – безродному, чешуйчатому хаосу, глине и слизи, постепенно восходящим к Невидимому Солнцу.

ταύρου δράκων πατήρ
Бог – это фикция, это порождение нашего желания; это способ, которым мы пользуемся, чтобы не умереть, чтобы не сойти с ума, чтобы оставить потомство.
Бог рождается из нашей тьмы – и не только из нашей – ибо вся тварь совокупно стенает и страдает, ожидая избавления. Бог является как душа бездушного мира, как спасение там, где спасения нет, как Жизнь в царстве Смерти, как утешение на скотобойне.
Бога должно закласть – Бог будет убит и поруган – и именно в Его безусловной готовности быть убитым и поруганным мы обретаем божественность – Его и свою.

3. Дух

ἄπαντα ἐστὶν αἰθήρ
ὁ αὐτὸς ὤν
καὶ πατὴρ καὶ υἱός

всё есть эфир
сам сущий
и отец и сын

(Филодем, Ι в. до н.э., «О благочестии», гл. 13, 26 – 29)

αἰθήρ
Пятый элемент космоса явлен нам, людям, в человеческом духе. Мы сами суть судьи и зрители этого мира, а пространство между нами и его сценой – эфир.

ὁ αὐτὸς ὤν
Нас роднит с Матерью и Богом общая принадлежность к Сущему…

ἄπαντα
…и именно мы, из нашего человеческого положения способны стать ступицей космического колеса, включиться в жизнь Всего.

ἄπαντα ἐστὶν αἰθήρ
Мы находим Бога в себе. Если мы уповаем на Бога вне себя – нам предстоит болезненный урок. Бог и Богиня – мы сами, наша ситуация, история жизни каждого и каждой из нас – и история вселенной. Именно поэтому все эти истории имеют значение.

καὶ πατὴρ καὶ υἱός
И именно поэтому смыслом обладает любовь: любовь каждого и каждой из нас к каждому и каждой из нас – ко всем существам и предметам, абстракциям и химерам, обретаемым в сфере нашего опыта.
Только своей любовью и своим творчеством – какое бы оно ни было – мы все, трилобиты и люди, звезды и родовые понятия, элементарные заряды и духи – даем актуальность Тому, что жаждет актуальности, жаждет нашего ответа, жаждет нашей любви.

И быть над землей закатам.
И быть над землей рассветам.
Удобрить ее солдатам,
Одобрить ее поэтам.
(И. Бродский)

Мы все – солдаты и поэты сущего. И от нас зависит его судьба. Наше братство – братство неодушевленной и одушевленной материи – есть тело Божества, через которое Оно ищет сказать Себе о Себе: и мы не можем бросить Его на произвол судьбы.
Мир, удобренный и одобренный нами – вот конечная цель нашего Пути.
И Пути наших Богов.

Ἱεράπολις, 22 – 26 мая 2016 г.   

Еще раз о Белой Богине



Примечание. Два текста, объединенные под этим заголовком, являются комментарием к теологии Роберта Грейвса, как ее понимаю я. В свете нынешних поисков языческой этики и языческой теологии, нам следует, на мой взгляд, обратиться к теме страдания, поскольку и этика и теология невозможны в мире, где страдание отсутствует, и служат главным образом для того, чтобы с ним справиться или его оправдать. Я писал оба фрагмента с промежутком в год, во время между Имболком и Остарой – между младенчеством Бога и отрочеством Бога. Если в первом тексте речь идет об убивающей Бога Богине, во втором – об убивающем Богиню Боге. Средневековую балладу «Жалоба Белой Лани» (La complainte de la Blanche Biche), о которой Грейвс почему-то не обмолвился ни словом, часто преподносят как очередной миф об установлении патриархата. Здесь мне было важно совсем другое: взаимозависимость Бога и Богини и их общая жертва, которая вовсе не является исключительным уделом трагического мужского героя. К тому же, неожиданно для себя, я понял, что написал здесь об истории экологического кризиса. Что ж, в мире внешнее как правило полностью повторяет внутреннее.

watrhous Дж. Уотерхаус, La Belle Dame Sans Merci

1.

Белая Богиня есть финальная точка устремления – тот исток, в котором значительная часть нашей психе желает упокоиться. Поскольку этот исток обещает не только покой, но и напротив – экстаз, предельную радостную активность (сексуального и не только сексуального характера), к Белой Богине устремляются самые разные части нашей природы. Косуля может поманить чем угодно – между ее рогами может блеснуть религиозный символ, возлюбленное лицо, слово, число, монета, орудие ремесла, чистый свет завершения. Но она всегда будет Возлюбленной – в том тревожащем, неформализуемом смысле, который ускользает от определения, как она сама – от взора охотника. Нимфа, как ее называет Грейвс, особенно тревожит юношей и девушек, и тех, кто вечно остается таковыми – поэтов. Вечная Остара, заря нескончаемая, возбуждение, которое может только нарастать, и от этого, кажется, умираешь, истаиваешь, теряешь свои границы, сливаясь с золотым, розовым, синим горизонтом – о, мука! Что без этого ее зова весь мир? Зачем появляться на свет, если она не зовет тебя – так, как зовут лишь весной, лишь рассветом, лишь апрельской рощей?

И, все-таки, уже здесь Грейвс видит след Третьего Лика – самого могущественного, основного Лика в его «грамматике поэтического мифа». Герой узнает в белом девичьем теле «ужасающую белизну привидения, проказы и трупа». Синие глаза Богини – blue-eyed, говорит о ней Грейвс, добавляя: не то это значит «с синими глазами», не то: «с синяками от беспробудного пьянства» – глаза привокзальной бомжихи, которая станет твоей судьбой и долей. Как вам такое? Мир некрасив. Он токсичен, в нем обитает потеря, в нем гнездится отвращение, в нем…

Это первый юношеский «скепсис» (в старом буквальном смысле «вглядывания», «рассматривания»), который может привести к отказу от следования зову. Сократ не внемлет Диотиме и изобретает диалектику. Шекспир, обжегшись о своих ведьм и свою Смуглую Леди уходит в героическую драму (Горацио, Адонис, Кент) и магию ремесленника (Просперо, Оберон). Поэт отказывается от поэзии как «ритуала, которым по сей день является всякая подлинная поэзия», и создает рассудочный канон литературы и философии, цель которого – манипулирование реальностью. Тема, и весь мифический материал, который с ней связан становится содержанием новой поэтики, нового канона, которым «правит златая мера бога Аполлона» (ruled by the god Apollo’s golden mean) – солнечный разум, жаждущий без остатка разложить мир на собственный световой спектр. Здесь нет места ни тьме, ни Луне – свету другого, магического мира, в котором правит Страшная, в котором живут неизреченные радости, сопряженные с невыносимыми опасностями и ужасным пророчеством о конце. Нет, я должен выжить! – говорит Каллимах, и поет изощренные, утопающие в деталях гимны олимпийцам, низведенным до фарфоровых кукол. Мне страшно, – говорит Саути, и после инфернальных баллад пишет верноподданнические поэмы и нравственные трактаты о семейной жизни в стихах. Я должен быть полезен, – говорит Маяковский, и губит свой дар на службе самому пошлому из государственных режимов. Все это «первый бунт»; у Грейвса он не выделяется, но из его грамматики выводим – бунт поэта против Музы-Нимфы, взросление как рационализация и изгнание непонятного-неприятного, взросление как опошление. В известной степени, это путь развития европейской культуры с ее рационализмом, вытеснившим магический синтез Ренессанса и барокко, превратившей юношеский бунт-реванш романтизма и авангарда в канон литературы.

Общераспространенное талмудическое толкование говорит, что «Песнь песней» Соломон написал, когда был юношей, «Притчи» – в зрелом возрасте, а «Экклесиаст» - в старости. Таков канон возраста в нашем обществе: юность должна быть пылкой и очаровываться миром; зрелости свойственен практицизм и дисциплина, желание добиваться результатов и выяснять истину о том, как их лучше добиваться; старость – время угасания, когда от человека не ждут ничего, кроме ненависти к миру и себе – философии отброса, коим человек, согласно нашей культуре, в старости и становится. Но у евреев было и другое, эзотерическое учение: «Экклеcиаст» – произведение шестнадцатилетнего подростка, которому невыносимо то немногое, что он знает о мире, и он ненавидит этот мир, находя утешение в цинизме; «Песнь песней» – творение старика, который понимает мир как любовь, и благословляет каждый цветок и каждый аромат на земле. «Притчи» же – просто не стоящее внимания собрание общих мест, ложно приписанное величайшему из царей.

Если ты не Соломон, но в шестнадцать лет пишешь «Экклеcиаст», из тебя наверняка получится успешный менеджер – или «хороший писатель». Если родство белой проказы и белой ячменной муки тебя не испугает, и Богиня поцелует тебя, ты уже поэт, избранный герой, осужденный на смерть за свою самонадеянность, заведенный Косулей и Чибисом на поляну, где тебя разорвет Борзая. Пока ты движешься к этой поляне ты, как Гвин ап Нидд, правишь ветрами и туманами, понимаешь язык птиц и зверей, предсказываешь будущее и исцеляешь тех, кто придет к тебе за исцелением, проклинаешь врагов и выводишь злаки из земли. Это краткий триумф Калифа на Час, но он и есть мистерия, из которой состоит «миф» – та куча рассказов и образов, формирующая человеческую культуру, отличающую нас от зверей. Культ героев – это очень часто культ погибших дурной смертью «заложных покойников», жертв Неведомого, которые парадоксальным образом необходимы для живых, более того, для нормативного, удобного мира живых, совсем не собирающихся «становиться героями». Поэт, поющий без всякой оглядки на других (Пушкин), в конечном счете, существует ради других – и на его безвестный путь, как крысы на труп, сбегаются живые – потому что именно через этот путь они получают ограниченный доступ к Той, на которую направлено желание их, но которая слишком невыносима для их непоэтических глаз. Пожирание короля на племенном празднике, по Грейвсу, форма причастия Богине – причастия тем более пугающего, что людям приходится идти на такое, чтобы избежать куда более страшной встречи.

Зрелость в Богине – это особое, неведомое мне состояние, о котором я могу лишь догадываться. Это сочетание избранности и искусства, инициативы и удачи, триумфа и равнодушия ко всякой почести. Это полное «самостоянье», но и полное доверие – вплоть до наркотической зависимости – от Божественного вокруг, экстатическая захваченность «любовью по ту сторону любви» (love beyond love), по слову Виктора Андерсона. Грейвс, вне всякого сомнения, такой зрелостью не обладал – и именно поэтому мог о ней писать, выводя на сцену Геракла, Ясона, Клавдия, Иисуса, Гвиона Баха, Кухулина, Персея и прочих – всех избранных героев, победивших и принесенных в жертву. Чтобы добиться привилегии стать летописцем Белой Богини, он решился на крайне изощренный ход – он отказался от «самостоянья», всю жизнь отдав мазохистской игре со своими женщинами (каждая из которых рано или поздно начинала считать себя Музой). Уйдя от того, что собственно и составляет конфликт и смерть героя – от «мужественной жертвенности», от хитона Геракла, который, хоть и умер от руки Деяниры, не уступил ей, – Грейвс умалял себя, свою поэзию и свою личность перед демоническим светом женщины, которая не говорит, но любит и карает. Как Розанова, по словам Гиппиус, «не занимало человеческое в женщине», так и Грейвс, объявляя смертных женщин богинями, скрывался от своего финального рока, выкраивая время для бесконечных стихов, исторических новелл и писем, в которых он оттачивал свой собственный поэтический миф. Бог-Муж, состоявшийся король, маг и поэт, приносится в жертву Богине осенью, чтобы он мог снова родиться от нее. Гвион Бах убегает от Керридвен только чтобы она, пожрав его, родила Тальесина. Бог нисходит в страну мертвых, в чертог, где он становится Судьей. Это то, что празднуют каждый Самайн виккане, и то, что отмечал праздник «Иларии» древних мистериальных религий – превращение героя в заступника живых, в загробного правителя мира, в мертвый Источник Жизни. Это примирение – всегда временное примирение! – с Богиней, которая убила его, предпочтя ему Другого.

У Мужа есть два пути бегства от Борзой. Первый – тот, который Александр Блок называл «иронией». По его определению, это крайнее недоверие к жизни, выражающееся в циничном поношении всего, что связано с ее цветением. В координатах Грейвса, это ремесло Бога Убывающего Года – поэтическая сатира. В старом, долитературном смысле смех смыкается с проклятием; осмеяние – это атака бессильного, попытка обесценить то, что предстоит тебе в лучах собственного торжества, тебе, пресмыкающемуся в муках своего уродства и поражения. Это ремесло Терсита, перебранка Локи, гнилые насмешки Лукиана, черная желчь Подпольного у Достоевского, яд оскопленного Сатурна. Поэзия этой боли может быть и меланхолически-спокойной (возьмите Бродского – одного из злейших врагов Богини за последний век, или Баратынского), может быть и почти религиозной (таков «Аттис» Катулла). Даже Владимир Соловьев, бывший пророком Богини, находил в себе силы над ней иронизировать («И вместо Мадонны Матрону узрел…»). Сатиру с «александрийством» роднит неприятие мира, непонятного мира Богини, требующей жертвы; от Шекспира, Сократа и Каллимаха сатириков отличает отсутствие отстраненности – потому что это дело зрелых людей, уже однажды поддавшихся чарам Нимфы.

Второй путь, на котором Грейвс останавливается куда подробнее – это «убийство Богини». В основе исторического мифа Грейвса лежит представление о том, что сообщества, поклонявшиеся самодостаточным богам, научившимся подчинять себе женские божества, тысячелетиями уничтожали и деформировали культы Богини-Музы, пока о них в памяти человечества не остались только смутные воспоминания, неотличимые от фантазий. Истории о разграблении святилищ богинь и нимф греческими героями – Гераклом, Тесеем и прочими – Грейвс трактует в эвгемерическом, плоско-историческом ключе, как известия о более или менее реальных событиях. Как бы то ни было, очевидно, что с пришествием «осевого времени» в первом тысячелетии до новой эры, человек стал куда более самостоятельным перед лицом природы – и куда менее склонным жертвовать собой, отдаваясь во власть мощным силам этого мира, погружаясь в «ночные», нерациональные, «несоциализированные» стихии бытия. Богиня, неуловимая Жизнь, оказалась поделена между людьми, загнана в загоны, города, институты, книги, системы мысли. Сократ заключает союз с Александром Македонским – силой оружия и автономного человеческого объединения – и вместе они «разрубают гордиев узел» (согласно Грейвсу, узел в Гордии был символом Богини, видимо, связанным с деторождением) и строят свой, понятный, более или менее исчерпаемый для рассудка мир. Этот мир в перспективе – мир одномерный, исчислимый, бесконечно комфортный, но столь же бесконечно отвратительный для живого человеческого сердца, пока в нем еще остаются дары Богини – любовь, ощущение собственной смертности, жажда неведомого, восхищение перед красотой.

Богиня Грейвса преследует меня полжизни – то как призрак небывалый, нагоняющий тот необъяснимый ужас, который нельзя рационализировать и прогнать, который может пройти только сам собой, то как обещание счастья, не оставляющее рядом с собой никаких других годных оправданий жизни мира и собственной – обетование о любви к тебе божества. Знакомство с самим Грейвсом, его стихами и его книгой тут мало что поменяли – разве что заставили увидеть в чужом бреде свой. Такая созвучность убеждает меня в универсальности неких явлений человеческого опыта, и, в известной степени, в том, что «Грейвс был прав». Неоспоримое достоинство его «Белой Богини» (достоинство, которым не обладал ни один из последующих проектов, нацеленных на «возвращение Богини») в полном отсутствии рецептов и утопий: его делом было показать и рассказать, но не объяснить и не научить. Возможно ли учить и объяснять, опираясь на миф ужаса, я не знаю. Скорее всего, нам придется это делать. Если так, то наша задача под стать вызовам, которые Богиня бросала героям былых времен.

2.

Жалоба Белой Лани

á Cerf et ma mere

Когда-то она была всем. Теплой, мирной, сытой ночью, океаном довольства, высочайшим блаженством и сладким отдохновением.

Она держала меня между небом и землей, держала на неуязвимых руках, в беспечальном воздухе, готовая отереть с лица слезы, успокоить мой плач, омыть меня от моих нечистот.

Когда-то я был любим – таким, каков я есть. Когда-то я был совершенен и даже более того – я был желанен. Меня создала сила, которая радовалась своему творению: и я, в первом порыве любви-благодарности, радовался своему творцу – нежному, ослепительно прекрасному лицу, мягким русым волосам, божественным на ощупь, всепитающей, мягкой груди, ласкающим, неустанным рукам.

Времени еще не было – и это значит, что его до сих пор нет. Я там, в кольце всесильных рук, под взором серых глаз Богини.

По лесу мать и дочь в вечерний час гуляют.

Мать весело поет, а дочь идет, вздыхает.

Скажи мне, дочь моя, о чем ты все тоскуешь?

Есть горе у меня, о нем никто не знает.

Время начиналось медленно, и, кажется, оно начиналось страшно.

Все исчезло – и ночь, и тепло, и забота, и взор, и руки. Я остался в пустоте отсутствия, с заменой груди – отвратительно холодным аппаратом, который действовал, чтобы продлить мое существование – чтобы я не исчез и продолжал испытывать свои боль и ужас.

Она бросила меня, удалилась, отказалась от меня. Зачем? За что? Я был создан ею, был создан для нее.

Значит, создатель может оставить творение? Значит, любовь не навек?

Едва наступит ночь, я ланью белой стану

И до утра за мной охотятся бароны!

А впереди их всех Рено, мой брат любимый,

Останови его, останови скорее!

Ее возврат, ее повторяющиеся возвраты, за которыми следовали периоды отсутствия, убедили меня в ее несовершенстве. Она оставалась пиком жизни, но перестала быть всем. Помимо нее, в мир проник ад одиночества, пустота жизни, радующаяся моей боли. Из этой пустоты в мир вываливались клубки чудовищ, каждое из которых жило, чтобы пожрать меня.

Я не мог считать чудовищем ту, которую так любил. Поэтому я понял, что мой мир – отражение меня самого. Разве не видел я на ее лице следы неудовольствия – подобного моему неудовольствию от происходящего в моем теле – когда я сам был не так счастлив, как она того хотела? Разве ей приятен весь я – или только мое наслаждение ею, а мой гнев, мою неудовлетворенность и мое стремление помочь себе самому, разбросав пеленки и разобравшись в мире, она только терпит?

Да, это ревнивое божество, она создала меня для себя, и несчастливое создание ее лона есть создание неудачное. Я должен быть счастлив.

Скажи, Рено, сын мой, где все твои борзые?

Борзые все в лесу, бегут за белой ланью!

Зови собак назад, останови охоту,

Помедли до зари, до раннего рассвета!

Мир оказался большим, чем она сама. Она была сильна, но она не была больше мира. Чудовища отступили на край горизонта, или за окно дома – в нечистое пространство беспредельного.

Она властвовала над военным лагерем посереди битвы, в которой я сам рвался принять участие – ее паладин, ее защитник – под ее знаменем, ради нее, ради завоевания диких пустошей. На месте лесов будут цвести сады, на скалах встанут города, моря отдадут свои сокровища и своих рыб, а звезды будут служить нам – ей и мне.

Я сделаю весь мир нашим домом – ради нее, моей Возлюбленной.

Вот медная труба два раза протрубила,

Пропела третий раз, лань белую поймали.

Ей ловчий в грудь кинжал вонзил по рукоятку,

Зарезал он ее для праздничного пира.

Я дошел до края земли.

Там, в водах, стоявших отвесно, в зеркале неба, касающегося земной тверди, я встретил ее. С другой стороны темного и голубого свода, бесконечно другую, но все ту же. Я осознал, что покинул дом, что ушел от хранивших меня рук, от милого мне лица и волос. Я осознал, что оторвался от силы, радовавшейся мне – но услышал новый зов – и все тот же зов от нее, другой, небесной женщины.

Потусторонняя мне, чужая, как чудовища, и обещающая близость первого дня.

Скорее, все сюда! На чудо полюбуйтесь!

Лань с золотой косой и синими глазами!

Вот музыка гремит, волнуются знамена,

Спешат на славный пир веселые бароны.

Но после первого дня и первой ночи, после объятий и возвращения в рай, я увидел истину: край земли, за которым стоит равнодушное ничто, всегда был моим домом. Я сам был и остаюсь чудовищем внешнего пространства, я сам предмет и орудие пыток, я, паладин, усеял свой путь трупами невинных существ и невинных вещей, в своей жажде света и теплого молока, я отнимал молоко у детей, насиловал женщин и…

И я убивал Ее.

Она была моей жертвой, моей едой, моей попыткой утвердить себя в мире, в котором мне не было другого утешения. И она знала об этом, знала все обо мне, она родила меня, ведая свою судьбу, ведая, кого рождает. Она любила меня по какому-то неведомому мне закону – любила то, что сам я готов уничтожить, любила то, от чего сам я готов отказаться.

Но где сестра моя, певунья Маргарита?

Давно я на пиру, Рено, мой брат любимый.

На блюде голова, по кухне кровь струится,

А сердце мое псы голодные терзают!

И я проклял себя.

И у берега, где кружится снег, где вертится прялка созвездий, вонзая в себя кинжал, чье имя – «жалость», я увидел, как небесная и земная женщины – моя Возлюбленная и моя Мать – протянули друг другу руки и слились в единый образ – образ, страшнее самого страшного из чудовищ, образ, непонятнее мира, истинный лик божества – лик не радующийся и не горюющий, лик безучастный, но вызывающий все к бытию – и сам бытие, бесконечно чужой мне, удаляющийся куда-то вверх, где цветет голубое солнце, медленно летящая звезда тоски.

Я был один во вселенной. Внутри женского тела, готового вновь породить меня на безжалостный свет, где все пело о моем пути и о моей неудаче, где колыбельная песнь и любовная серенада, слово мудрости и крик проклятья слагались в новую речь, заново творящую мир. Творение этого мира, и прежний мир – все они были не для меня, и не из-за меня – это Ее мир и Ее история, в которой я навеки обречен быть случайным гостем, прохожим, любовником на ночь, мотыльком, сгорающим в огне ее беспощадной милости.

Земля же была безвидна, и пуста, и тьма над бездною, и ее теплые крылья поднимали рябь на бескрайних водах…

Еще одно мгновение, и я все забуду, и снова займется утро первого дня.

По лесу мать и дочь в вечерний час гуляют.

Мать весело поет, а дочь идет, вздыхает…

(баллада дана в переводе Киры Сапгир)

Впервые: Время Луны, № 12 (май 2016). С. 5 - 9.

Profile

викка, язычество, книга теней, Гарднер, неоязычество
veris_sacri
veris_sacri

Latest Month

August 2016
S M T W T F S
 123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
28293031   

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner